Читать онлайн покер лжецов


читать онлайн покер лжецов

Здесь вы можете читать онлайн книгу «Покер лжецов» автора Майкл Льюис читать онлайн бесплатно страница 12 и решить стоит ли прочесть полностью (Страница 12). Cкачать epub - 1 Мбайт Cкачать fb2 - ,2 Кбайт Cкачать rtf - ,6 Кбайт Читать 8 страниц онлайн. бесплатно, без регистрации и без смс. «Покер лжецов». Покер лжецов. Это было в начале года, в первый год заката фирмы Salomon Brothers, в которой я работал. Наш председатель Джон Гутфренд покинул свой стол.

Читать онлайн покер лжецов

Заказы в интернет-магазине принимаются круглые день, обработка заказов осуществляется с 10:30. 19:30 с пн обработка заказов осуществляется с 10:30.

Ему хотелось ответить согласием. Сама мысль о таковой игре приводила его в веселый трепет. Как отлично иметь средства. С иной стороны, 10 миллионов — это куча средств. Ежели Гутфренд проиграет, у него остается что-то около 30 миллионов. Его супруга Сьюзен увлеченно растрачивала выделенные ей 15 миллионов на перестройку их квартиры на Манхэттене и Мериуэзер отлично знал о этом.

А так как Гутфренд был боссом, для него не действовал кодекс чести Мериуэзера. Кто знает, может, он и не додумывался о самом существовании этого кодекса. Может быть, он вызвал его на игру, лишь чтоб оценить его реакцию? Даже Мериуэзера изумляли и ставили в тупик ходы Короля.

В общем, Гутфренд отступил. Он изобразил соответствующую для него искусственную усмешку и сказал:. Я желаю стать вкладывательным банкиром. Ежели бы у вас было 10 акций, я бы их для вас продал. Я заработаю кучу средств. Я буду чрезвычайно сильно обожать свою работу. Я буду помогать людям. Я буду миллионером. У меня будет большой дом.

И я буду им гордиться и обожать его. В зимнюю пору года я жил в Лондоне, готовился к защите магистерской диссертации в Английской школе экономики и вдруг получил приглашение на обед к королеве-матери. Приглашение пришло через мою дальнюю родственницу, которая за несколько лет до этого каким-то неописуемым образом выскочила замуж за германского барона. Я не принадлежал к тому кругу людей, которых часто приглашают на обед в Сент-Джеймсский дворец, зато моя кузина баронесса, к счастью, была из их.

Я одолжил смокинг, бабочку, сел в метро и отправился. Это было 1-ое приключение в цепи неописуемых событий, которые завершились предложением работать на Salomon Brothers. Заместо обещанного обеда с царской семьей мы оказались на благотворительном вечере с целью собрать средства для благотворительных фондов с практически восьми сотен страховых агентов. Нас рассадили в томных креслах темного дерева в огромном зале приемов, устланном винного цвета ковром.

Со стенок, как зрители в классическом театре, глядели почерневшие от времени портреты царской семьи. Так уж случилось, что в этом огромном зале оказались двое из директоров Salomon Brothers. Вызнал я о этом лишь поэтому, что волею судьбы меня посадили меж их супругами. Когда нам надоело оглядываться по сторонам в надежде узреть кого-то из царской семьи, супруга старшего из этих директоров, американка, взяла управление обедом в свои бывалые ручки.

Узнав, что я заканчиваю учебу и мечтаю о работе в вкладывательном банке, она устроила мне настоящее собеседование. Меня подкалывали, вышучивали, обсмеивали и выбивали из колеи практически целый час, и лишь насытив свою любознательность, она оставила меня в покое.

Кропотливо исследовав все мои заслуги за 24 года жизни, она спросила — почему же я не желаю работать на Salomon Brothers? Я пробовал сохранять спокойствие. Я боялся, что, ежели проявлю лишний интерес, милая дама догадается, что сделала ужасную ошибку. Незадолго перед тем я прочел ставшее знаменитым выражение Джона Гутфренда, что на торговой площадке Salomon Brothers может преуспеть лишь тот, кто «каждое утро пробуждается с готовностью загрызть медведя».

Я произнес, что таковая жизнь кажется мне не очень симпатичной. Я поведал ей, какой мне видится жизнь в вкладывательном банке. Описание включало большой кабинет с огромными окнами, хорошенькую секретаршу, щедрую оплату представительских расходов и неизменное общение с капитанами промышленности.

Таковая работа и в самом деле есть, в том числе у Salomon Brothers, но уважением она не пользуется. Это так именуемые «корпоративные финансы». Это совершенно не то, что живая торговля ценными бумагами, хотя вкладывательные банки занимаются и тем и иным.

Торговая площадка Гутфренда, где приобретают и продают акции и облигации, — это центр бурной и суматошливой жизни, где рискуют и делают средства. У торговцев не бывает секретарш, кабинетов, и они никогда не встречаются с руководителями компаний. Отделение корпоративных денег, помогающее получать кредиты корпорациям и правительствам, которых тут именуют клиентами, — это, напротив, очень малолюдное и практически стерильное место. Так как тут не приходится рисковать средствами, тех, кто занимается корпоративными деньгами, торговцы считают паразитами.

Но ежели отступить от звероватых стандартов Уолл-стрит, отделение корпоративных денег — это те же тропические заросли, где царят плотоядные и алчные самцы. Дама из Salomon в недобром молчании выслушала мои излияния и, тяжело вздохнув, сообщила: в корпоративных денег за убогое жалованье работают кропотливо прилизанные, лишенные всякой самостоятельности хлюпики. Вы мужчина либо нет? Где ваш задор? Вы в самом деле желаете целыми днями протирать брюки в конторе?

Вас что, в детстве пыльным мешком ударили? Она очевидно не ждала от меня ответа. Она предпочитала вопросцы. Потому я тоже спросил, уполномочена ли она предложить мне работу. На этом вопросец о моей мужественности был оставлен, и меня заверили, что когда она возвратится домой, то сделает так, что ее супруг о этом позаботится.

В конце обеда летняя королева-мать проковыляла к выходу. Мы — восемьсот страховых агентов, двое шефов компании Salomon Brothers, их супруги и я — застыли в почтительном молчании, ожидая, пока она добредет до служебной двери — так мне поначалу показалось. Позже уже я сообразил, что это и был парадный вход во дворец, а нас, щедро оплативших пригласительные билеты, впустили сюда как мальчишек-разносчиков — через заднюю дверь.

Как бы то ни было, королева-мать подала всем символ. За ней следом вышагивал Дживс, державшийся неестественно прямо, как палку проглотил, в белоснежном фраке и галстуке, с серебряным подносом в руках. За Дживсом двигалась вереницей стая крошечных валлийских корги — коротконогих, длинноватых, с лисьими мордочками, больше всего схожих на здоровых крыс. Британцы считают собственных корги чрезвычайно милыми. Позже мне объяснили, что царская семья шагу не делает без этих собачонок.

Зал приемов охватила полная тишь. Когда королева-мать проходила мимо, страховые агенты склоняли головы, как в церкви. Корги были приучены каждые 15 секунд делать реверанс — они скрещивали задние лапки и прижимали свои крысиные брюшки к полу. В конце концов процессия добралась до выхода. Мы стояли с той стороны, где шла королева-мать. Супруга директора Salomon Brothers пылала от восторга.

Думаю, что я тоже пылал. Но она пылала посильнее. Ее прямо распирало желание быть замеченной. Есть несколько методов привлечь к для себя внимание царской особы в присутствии восьмисот молчащих страховых агентов, но надежнее всего, видимо, закричать. Что она и сделала.

Она отрадно завопила:. Несколько 10-ов страховых агентов побледнели. Вообще-то они и без того были достаточно бледны, так что, может быть, я слегка преувеличиваю. Во всяком случае, они как-то вдруг поперхнулись, прокашлялись и дружно уставились на собственные штиблеты.

Единственным, кто смотрелся так, как будто ничего не вышло, была сама королева-мать. Она вышла из зала, не замедлив ни на миг. В данной необычной ситуации в Сент-Джеймсском дворце бок о бок засияли фаворитные цвета 2-ух гордых организаций.

Невозмутимая королева-мать элегантно вышла из затруднительного положения — она просто ничего не увидела. Супруга директора Salomon Brothers, собравши все запасы энергии и инстинктивной мудрости, вернула баланс сил — она завопила. Я постоянно был неравнодушен к царской семье, в особенности к королеве-матери. Но опосля этого варианта Salomon Brothers, нарушившие невозмутимое спокойствие царского дворца, стали для меня настолько же неотразимо симпатичными. Конкретно так.

Некие считают их крикливыми, грубыми и неприличными. Но конкретно это мне и подошло. Эти люди были как раз по мне — вообщем, полагаю, как и хоть какой иной вкладывательный банкир. И я сходу уверился, что это необычайно энергичное порождение культуры банка Salomon Brothers в состоянии уговорить собственного супруга взять меня на работу.

Скоро ее супруг пригласил меня в английский кабинет Salomon и представил всем работавшим на торговой площадке Salomon Brothers. Они мне приглянулись. Мне приглянулась торговая атмосфера данной конторы, но формального приглашения на работу я пока не получил, и даже на обыденное собеседование меня не пригласили. Так как меня не подвергли перекрестному допросу, было ясно, что директорская супруга выполнила обещание и меня намеревались взять на работу.

Но при этом я не получил приглашения заглянуть при случае. Через несколько дней раздался еще один звонок. Не буду ли я против позавтракать с Лео Корбеттом, кадровиком нью-йоркского отделения Salomon, в английской гостинице «Беркли» в 6. Естественно, я был совершенно не против.

И мне пришлось пройти через тягостную извращенную пытку — встать в 5. Но и Корбетт не предложил мне работу. Лишь тарелку с плохо поджаренной яичницей. Мы чрезвычайно мило побеседовали, и это смотрелось удивительно, поэтому что у кадровиков Salomon Brothers была устойчивая репутация грубых ублюдков.

Было максимально ясно, что Корбетт хочет предложить мне работу, но он так этого и не сделал. Я возвратился домой, сбросил костюмчик и улегся досыпать. Совсем озадаченный, я сказал эту историю приятелю, с которым совместно обучался в Английской школе экономики. Так как он сам грезил попасть на работу в Salomon Brothers, он точно знал, что для этого необходимо сделать. Он объяснил, что эта контора никогда никого не приглашает на работу.

Было бы очень жестоко давать людям шанс, чтоб позже узнать, что они не подступают и необходимо расстаться. Потому в Salomon предпочитают обходиться намеками. Ежели я выудил намек, что меня готовы взять, то лучше всего самому позвонить в Нью-Йорк Лео Корбетту и самому получить работу. Что дальше? Корбетт сказал мне, что я начну с предварительной программы кое-где в конце июля. Он произнес, что в данной нам програмке будут участвовать не наименее 100 20 студентов из различных колледжей и бизнес-школ.

Потом он повесил трубку. Он не произнес, сколько мне будут платить, да и я о этом не спросил, поэтому что уже знал — по причинам, которые скоро станут понятны, — что вкладывательные банкиры не обожают говорить о деньгах. Время шло. Я ничего не знал о торговле, а означает, и о Salomon Brothers, поэтому что на Уолл-стрит нет иной конторы, которая была бы настолько же много погружена в торговлю.

Я знал лишь о том, что писали журналисты: Salomon Brothers — самый прибыльный вкладывательный банк мира. Может, так оно и было, но процесс приема на работу оказался подозрительно обычным и приятным. Когда у меня прошел 1-ый восторг оттого, что впереди светит стабильная занятость, появилось колебание — уж так ли хороша жизнь на торговой площадке?

Мне пришло в голову, что стоило бы попытать счастья в корпоративных денег. Ежели бы происшествия сложились по другому, я дошел бы до того, что написал Лео мы звали друг друга по имени , что мне не подступают клубы, куда так просто принимают. Но происшествия сложились так, что иной работы у меня не было.

Я решил, что придется мне жить с клеймом человека, который свое 1-ое рабочее место получил по знакомству. Это было все-же лучше, чем клеймо безработного. Все другие дороги на торговую площадку данной для нас конторы вели через очень неприятную функцию формальных собеседований.

Большая часть тех, с кем мне пришлось потом работать, прошли через свирепые допросы в том году 6 тыщ человек подали прошения о приеме на работу и ведали о этом леденящие душу истории. У меня же, ежели не считать умопомрачительного воспоминания о том, как директорская супруга напала на царскую семью, не было никаких боевых шрамов, и я этого сильно стыдился.

Вообщем, все было нормально. Одной из обстоятельств, почему я так уцепился за эту работу, было то, что я уже столкнулся с темной стороной поиска работы на Уолл-стрит и не имел ни мельчайшего желания еще раз туда окунуться. В году, за три года до этого успешного для меня вечера в Сент-Джеймсском дворце, я, будучи на крайнем курсе института, подал в несколько банков заявления о приеме на работу.

Никогда не лицезрел, чтоб люди на Уолл-стрит к чему-нибудь отнеслись с таковым же поразительным единодушием, которое показали кадровики к моему заявлению. Некие и в самом деле от души смеялись нужно мной. Другие держались серьезней и произнесли, что у меня отсутствует коммерческая жилка, — окольный метод оповестить меня, что мне предстоит провести всю жизнь в бедности.

Мне постоянно тяжело давались резкие перемены, а та, что мне предстояла, была самой тяжеленной. Во-1-х, я испытывал стойкое отвращение к деловым костюмчикам. К тому же я блондин. Я не лицезрел ни 1-го светловолосого человека, которому удалась бы деловая карьера. Все удачливые дельцы, которых мне приходилось встречать, были или брюнетами, или лысыми. Словом, заморочек хватало. Приблизительно четверть из тех, с кем я начинал работать в Salomon Brothers, попали туда прямо из института, а означает, прошли все те испытания, на которых меня срезали.

До сих пор не понимаю почему. Ежели я тогда и задумывался о торговле, то лишь мельком. И в этом я был очень типичен. В то время выпускники институтов представляли для себя торговые площадки как загоны для одичавших животных, и самым огромным конфигурацией в х годах было то, что выпускники самых дорогих школ Британии и Америки изменили свое отношение к этому виду деятельности. Мой выпускной курс в Принстонском институте был крайним, где царил дух стойкого отвращения к торговле.

Потому мы и не пробовали находить работу на торговых площадках. Заместо этого мы целили на низкооплачиваемые места в отделениях корпоративных денег. Изначальное жалованье составляло 25 тыщ баксов в год плюс премиальные. С учетом всех доходов и вычетов на круг оставалось приблизительно 6 баксов в час.

Должность носила заглавие «аналитик вкладывательного банка». Но аналитики ничего не анализировали. Они рабски обслуживали группу профессионалов по корпоративным финансам, которые вели переговоры, и готовили все документы, нужные для эмиссии новейших выпусков корпоративных акций и облигаций но при этом не вели торговли и продаж.

В Salomon Brothers эти бедолаги принадлежали к самой низшей касте, а в остальных банках занимали положение чуток выше среднего. В любом случае это была ничтожная и нищенская работа. Аналитики ксерокопировали документы, считывали тексты и по 90 часов в недельку занимались выборкой скучнейших документов, принципиальных для подготовки эмиссии.

Тот, кто проделывал всю эту тягомотину с особым блеском, мог заслужить похвалу собственного начальника. Нужно огласить, это была достаточно сомнительная честь. На наилучших аналитиков навешивали пищалку, чтоб их можно было вызвать в хоть какое время откуда угодно.

Отдельные фаворитные аналитики опосля пары месяцев таковой работы утрачивали всякую волю и способность вести нормальную жизнь. Они на сто процентов предавали себя в распоряжение начальства и работали чуток ли не круглые день. Им изредка доводилось высыпаться, что докладывало им больной вид.

Чем лучше они управлялись с работой, тем поближе, казалось, становились к могиле. В году на Дина Виттера работал из рук вон выдающийся аналитик мой компаньон, перспективному положению которого я в ту пору завидовал , так он был так перенапряжен и вымотан, что, когда деньком случалось затишье с делами, он запирался в туалете и там спал, сидя на стульчаке.

Он традиционно работал до глубочайшей ночи и по выходным, и при этом его мучил стыд, что он не со всем справляется. Ежели кто-то говорил ему, что он очень длительно торчит в туалете, он оправдывался запорами. Срок службы аналитика по определению не наиболее 2-ух лет. Опосля этого он должен идти в бизнес-школу на увеличение квалификации. Позже почти все аналитики признавались, что эти два года меж институтом и бизнес-школой были худшими в их жизни. Аналитик — пленный собственных узеньких притязаний.

Он желает средств. И он опасается всякого необыкновенного риска. Он желает, чтоб остальные, похожие на него, считали его удачником. Я все это говорю только поэтому, что сам чудом лишь не закабалил себя, да и то не поэтому что умный, а поэтому что подфартило. И ежели бы мне не подфартило, я бы не писал на данный момент книжку.

Я, как и почти все остальные выпускники популярных школ, продолжал бы карабкаться ввысь по точно таковой же лестнице. Был один-единственный надежный путь вырваться наверх, и в году каждый грамотей лицезрел его: защищай диплом по экономике, потом становись аналитиком на Уолл-стрит, а оттуда, как с трамплина, в бизнес-школу Гарварда либо Стэнфорда, и уж там-то необходимо мыслить, чем заниматься всю оставшуюся жизнь.

Мои книжки. Что послушать? Присоединяясь к ЛитРес, вы заботитесь о экологии. Регистрация Вход. Покер лжецов. Покер лжецов Текст. Автор: Майкл Льюис. Фрагмент Отложить. Читать фрагмент Добавить в корзину. Отметить прочитанной.

Текст Покер лжецов. Выяснить больше. Оплачивая абонемент, я принимаю условия оплаты и её автоматического продления, указанные в оферте. Оплатить Отмена. О книжке Цитаты 5 Отзывы 6 Читать онлайн. Шрифт: Меньше Аа Больше Аа. Постоянно — Дайане Предисловие Уолл-стрит — это улица, одним концом упирающаяся в реку а остальным — в кладбище. Древняя хохма Это феноминально четкое, но неполное описание. Необходимо добавить детский сад в середине. Фредерик Швед-мл. С данной книжкой читают:.

Игра на снижение. Тайные пружины денежной катастрофы. Со временем такое осознание жизни породило совсем фантастические последствия. До этого всего, это огромная очередь на входе. Ситуацию просто усвоит каждый, кто хоть чуток знаком со статистикой. В году 40 процентов из выпускников Йельского института подали заявления о приеме на работу в один и тот же вкладывательный банк — в First Boston. На людей, видимо, действовала мистика чисел. Чем большее число знакомых желали попасть на работу в какое-то место, тем легче было уверить себя, что конкретно так и следует поступать.

Но 1-ое, чему тебя обучают на торговой площадке, это то, что чем больше людей желают завладеть чем-либо одним — акциями, облигациями либо рабочим местом, тем быстрее это одно оказывается переоцененным. Как досадно бы это не звучало, в то время мне еще была недосягаема мудрость торговой площадки. Вторым последствием, которое в то время повергло меня в шок, был умопомрачительный рост числа студентов, специализирующихся в экономике. В году в Гарвардском институте на экономической теории специализировались тыща студентов и 40 групп — в три раза больше, чем за 10 лет до того.

В Принстоне, когда я был на крайнем курсе, финансовая теория — в первый раз за всю историю института — стала самым популярным предметом. И чем больше студентов выбирали для диплома экономическую теорию, тем обязательнее была степень по экономике для тех, кто грезил отыскать работу на Уолл-стрит. На то была весомая причина. Финансовая теория отвечала двум важным потребностям вкладывательных банкиров. До этого всего вкладывательным банкирам необходимы практичные люди, готовые подчинить образование карьерным замыслам.

Финансовая теория, превращавшаяся во все наиболее глубокомысленную и тяжелую для осознания дисциплину, обильно оснащенную практически бесполезным математическим инструментарием, казалась специально сделанной на роль сортировочного устройства. Метод ее преподавания вряд ли мог зажечь чье-либо воображение.

Я имею в виду, что не достаточно кто мог похвалиться, что ему вправду нравится учить экономическую теорию; это занятие было не для тех, кто ценит наслаждения. Исследование экономической теории являлось разновидностью ритуального жертвоприношения. Доказать это свое утверждение я, очевидно, не могу. Это незапятнанная догадка, основанная на том, что экономисты именуют «ползучим эмпиризмом». Другими словами, я следил. Я лицезрел, как мои друзья неумолимо чахнут. Я нередко спрашивал интеллигентных во всех других отношениях студентов, почему они изучают экономическую теорию, и мне разъясняли, что это было самым практичным решением, хотя при этом и приходилось рисовать массу всяких графиков.

Они, естественно же, были правы, хотя от этого можно было уж совершенно рехнуться. Финансовая теория вправду была практичной наукой. Она давала людям работу. И давала лишь тем, кто показал себя огненным фанатом экономики как главной силы публичной жизни. К тому же вкладывательные банкиры, подобно членам хоть какого другого закрытого клуба, желали верить, что их техника набора волонтеров работает с исключительной точностью.

Вовнутрь впускали лишь достойных. И эта иллюзия была родной сестрой другого заблуждения вкладывательных банкиров — что они в силах управлять собственной судьбой, хотя, как мы скоро увидим, это было им недоступно. Нацелившись на экономическую теорию, рекрутеры вкладывательных банков могли смело ассоциировать академическую успеваемость кандидатов на рабочие места.

Единственным изъяном этого процесса было то, что финансовая теория, исследованием которой и занимаются студенты экономических факультетов, практически бесполезна для вкладывательных банков. Банкиры употребляют ее как собственного рода тест на общую эрудированность. В атмосфере данной истерии я и сам был довольно истеричен. Я сознательно принял решение не учить экономическую теорию в Принстоне, поэтому что сиим занимались все вокруг и мне их поведение казалось ошибочным.

А я не желал делать ошибок. Я знал: когда-нибудь мне придется зарабатывать на жизнь. Но при этом казалось глуповатым упустить возможность потренировать мозги на чем-либо вправду увлекательном. Да и жаль ведь упустить те способности, которые открывает институт. Вот я и оказался на одном из менее фаворитных факультетов. История искусств была прямой противоположностью экономической теории — ею практически никто не желал заниматься.

Как объяснил мне один старшекурсник-экономист, история искусств «хороша для первокурсниц из Коннектикута». Курс истории искусств служил тайным орудием студентов-экономистов, которым необходимо было поднять собственный средний балл успеваемости. Они забредали на мой факультет на один семестр, чтоб получить нужные баллы. Мысль, что история искусств может послужить обогащению личности либо что такое обогащение само по для себя может быть целью образования вне зависимости от карьерных суждений, показалась бы им доверчивой наглостью.

И чем поближе было окончание четырехлетнего обучения в институте, тем откровенней становилось такое отношение. Сокурсники относились ко мне с таковой же снисходительной симпатией, как к инвалиду либо к человеку, который по неведению обрек себя на бедность. Быть на курсе кем-то вроде св. Франциска имело свои достоинства, но пропуск на Уолл-стрит сюда не заходил. Честно говоря, исследование искусств стало лишь началом моих заморочек. И мне не посодействовал ни провал на экзамене по курсу «физика для поэтов», ни наличие в зачетке записей о овладении искусством бармена и плавания в небесах.

Я родился и вырос в глухом южном углу и в первый раз услышал о вкладывательных банкирах за несколько месяцев до первой пробы отыскать работу на Уолл-стрит. Не думаю, чтоб они когда-либо появлялись в наших краях. При этом Уолл-стрит вдруг оказалась чуток ли не единственным пригодным местом. Никому на свете не нужен был еще один юрист; я не чувствовал в для себя призвания стать доктором, а под свою идею сделать создание маленьких портфелей, которые можно было бы цеплять к собачьим хвостам, чтоб они не гадили на улицах Манхэттена маркетинговый слоган «Остановим говнотоп!

Может быть, реальной предпосылкой был мой ужас не попасть на поезд, на который у каждого — я-то знал наверняка — был уже куплен билет, а другого поезда не будет. Я совсем не представлял, чем мне заняться по окончании института, а Уолл-стрит могла предложить самую высшую плату за то, что я умел, но я-то не умел ничего.

Мотивы у меня были самые легкомысленные. И это не имело бы никакого значения, а может, было бы даже преимуществом, ежели бы я был уверен, что заслуживаю быть принятым на работу. Таковой убежденности, но, у меня не имелось.

Почти все из моих сокурсников пожертвовали практически все свои институтские годы тому, чтоб стать полезными для Уолл-стрит. Я же не пожертвовал ничем. Я был законченным дилетантом, пареньком с дальнего Юга в белоснежном полотняном костюмчике, который, насвистывая и вальсируя, направлялся в гущу схватки, участниками каков в большей степени были выпускники общественных школ северо-восточного побережья.

До меня очень поздно дошло, что из меня не получится вкладывательного банкира. Момент истины настал опосля первого же в году собеседования с кадровиками нью-йоркской конторы Lehman Brothers. Чтоб попасть на собеседование, мне пришлось в компании пятидесяти остальных студентов дожидаться, по щиколотку в снегу, открытия службы по трудоустройству Принстонского института.

Всю зиму приемная данной службы, осаждаемая пестрой массой студентов, смотрелась как театральная касса, продающая билеты на концерты Майкла Джексона. Когда двери в конце концов распахнулись, мы вломились вовнутрь, чтоб записаться на собеседование в компанию Lehman. Я совсем не был подготовлен к профессии вкладывательного банкира, но при этом смешным образом был в хорошей форме для собеседования.

Я, подобно почти всем старшекурсникам Принстона, твердо знал, как следует отвечать на самые нередкие вопросцы, ежели хочешь приглянуться вербовщикам вкладывательных банков. Тогда от претендентов ждали определенного культурного кругозора и начитанности. В году, к примеру, требовалось отдать определение последующих терминов: коммерческие банки, вкладывательные банки, амбиции, упорный труд, акции, облигации, личное размещение, партнерство, закон Гласса-Стиголла. Он расколол население земли надвое.

Южноамериканские законодатели, утвердившие в году этот закон, отделили вкладывательные банковские операции от коммерческих. С тех пор вкладывательные банки занимаются размещением ценных бумаг — акций и облигаций.

А коммерческие банки, такие как Citibank, принимают вклады и предоставляют кредиты. Закон этот, в сути, сделал профессию вкладывательного банкира, и это было самым значимым событием мировой истории, по последней мере так я в ту пору считал. Осознать значимость действия можно лишь по контрасту. Опосля принятия закона Гласса-Стиголла большая часть людей стали коммерческими банкирами.

В сути, я никогда не был знаком ни с одним коммерческим банкиром, но у их была репутация заурядных американских дельцов с заурядными южноамериканскими амбициями. Таковой человек раз в день выдавал несколько сот миллионов баксов кредитов американским странам. При этом он совсем не был опасным интриганом.

Он просто делал то, что ему рекомендовал кто-то вышестоящий. Коммерческий банкир был, в сути, совсем безопасным существом. У него была супруга, чрезвычайно длиннющий домашний кар, два малыша и собака, которая приносила ему в зубах тапки, когда он в Все твердо знали, что от вкладывательного банкира необходимо скрывать, что мы сразу пытаемся устроиться на работу в коммерческий банк, хотя почти все из нас конкретно так и делали.

Коммерческий банк явился, по сущности, страховкой на вариант чего же. Вкладывательный банкир был существом иной породы, из расы господ и вершителей больших сделок. Он владел практически невообразимыми талантами и амбициями. Ежели уж у него имелась собака, то она безпрерывно рычала и скалилась. У него было два бардовых спортивных кара, но он желал четыре таковых. Чтоб заполучить их, он — поразительно для уважаемого человека — был готов на любые пакости.

Ему, к примеру, нравилось изводить студентов-старшекурсников вроде меня. Вкладывательные банкиры употребляли грязные уловки, чтоб довести до стресса того, кто пришел устраиваться на работу. Ежели вас приглашали для собеседования в нью-йоркскую контору Lehman, то кадровик для начала мог попросить вас открыть окно. А место деяния — й этаж небоскреба на набережной. Окно наглухо запечатано.

В этом-то, очевидно, все и дело. Кадровик просто желает узреть, как вы, не в силах совладать с окном, начнете его дергать, толкать и обливаться позже, пока перегретые амбиции не разнесут вас в клочья. Либо, как говорят о одном неудачливом соискателе, пока не запустите в окно стулом. Иной метод вывести соискателя из себя — мертвое молчание.

Вы входите в кабинет, где назначено собеседование. Человек посиживает в кресле и молчит. Вы здороваетесь, а он молча таращит на вас глаза. Вы говорите, что желаете у их работать и пришли для собеседования. Он по-прежнему вас рассматривает. Вы отпускаете дурацкую шуточку. Он, все так же молча, качает головой. Вы уже как на иголках, а он молча берет газету либо, еще ужаснее, вашу анкету и начинает читать. Это он инспектирует вашу способность управлять поведением собеседника.

Некие считали, что как раз в данной нам ситуации допустимо запустить стулом в окно. Я желаю быть вкладывательным банкиром. Наилучший вкладывательный банк — это Lehman Brothers. Я желаю быть богатым. В назначенный день и час, нервно потирая вспотевшие руки, я стоял перед кабинетом, где проводили собеседования, и пробовал бросить в голове лишь незапятнанные мысли вроде вышеуказанных полуправда. Я быстро провел ревизию всего, что имел в собственном распоряжении, как космонавт, готовящийся к выходу в космос.

Мои мощные стороны: я чрезвычайно целеустремлен, я умею работать в коллективе, я — собственный человек, что бы это ни значило. Мои недостатки: я очень много работаю и очень быстро на все реагирую и действую. Не всякая организация готова иметь дело с таковыми людьми. Окрестили мою фамилию. Я совершенно не был уверен, что сумею выстоять даже против 1-го, а уж против двоих…. Отличные анонсы. Lehman посылала на интервью собственных служащих парами. Мужчина был мне незнаком.

Но дама была выпускницей Принстона, древняя приятельница, которую я никак не ждал тут встретить. Может, мне и повезет. Нехорошие анонсы. Пока я входил в кабинет, она мне не улыбнулась и никак не отдала осознать, что выяснила меня. Позже она произнесла, что это было бы непрофессионально. Мы пожали друг другу руки, и она при этом была приветлива приблизительно как боксер перед боем.

Потом она ушла в собственный угол комнаты, как боксер, ожидающий гонга. На ней был голубой костюмчик и что-то вроде галстука, завязанного бантом. Ее напарник, летний юный человек с прямыми широкими плечами, держал в руках мою анкету. У их на двоих был двухлетний опыт работы в вкладывательном банке. Самым нелепым был выбор людей, которых вкладывательные банки присылали в институт для проведения собеседования.

Почти все из их не проработали на Уолл-стрит и года, но непревзойденно усвоили тамошние манеры. Излюбленным их словом было «профессионально». Проф поведением было посиживать вытянувшись, прочно пожимать руку, говорить верно и агрессивно, время от времени прихлебывая воду со льдом.

Моя приятельница и ее напарник являли собой образцовый пример того, как вредоносен профессионализм. Всего только год на Уоллстрит — и они претерпели полную метаморфозу. Семью месяцами ранее моя приятельница разгуливала по вузу в джинсах и футболке с похабными надписями и пила очень много пива.

Другими словами, была обычной студенткой. Сейчас же она игралась роль следователя и палача в моем ужасе. Юный человек уселся за серьезный железный стол и начал обстреливать меня вопросцами. Наш разговор, как я помню, протекал так. Верный юный человек. Опишите-ка разницу меж вкладывательными и коммерческими банками. Вкладывательные банкиры обеспечивают размещение ценных бумаг. Ну, вы понимаете, акций и облигаций. А коммерческие банкиры всего только предоставляют ссуды. Тут сказано, что вы изучали историю искусств.

Вас совершенно не интересовала будущая карьера? Понимаете ли, меня чрезвычайно интересовала история искусств, а тут превосходные доктора. Так как Принстон все равно не дает проф подготовки, не думаю, что мой выбор специализации важен для карьеры. Какова величина валового государственного продукта США? Верный юный человек кидает многозначительный взор на даму, которую я считал своим другом. Быстрее, три триллиона. Видите ли, чтоб взять в штат 1-го человека, мы проводим собеседование с сотками претендентов.

Вы пытаетесь конкурировать с теми, кто специализировался на экономической теории и знает нашу работу. Почему вы решили находить работу в вкладывательном банке? По-честному, следовало бы признаться, что я не знаю. Но таковой ответ был недопустим. Справившись с моментальной нерешительностью, вычисляю, что он желал бы услышать. Что ж, ежели говорить честно, я бы желал стать богатым. Достаточно скверное разъяснение. Для вас придется раз в день работать по многу часов, и необходимо стремиться к чему-то еще, не лишь к деньгам.

Нам и в самом деле платят в согласовании с нашим вкладом. Но, огласить по правде, мы предпочитаем не брать на работу людей, которых очень завлекают средства. Это всё. Это всё? Эти слова до сих пор отдаются у меня в ушах. До этого чем я сообразил, что происходит, я уже снова стоял в коридоре, весь в прохладном поту, и через дверь до меня доносился допрос последующего претендента.

Мне никогда в голову не приходило, что служащему вкладывательного банка неприлично заявлять о собственной любви к деньгам. Я-то был уверен, что вкладывательные банкиры делают средства так же, как Форд авто, — ради прибыли. Аналитикам платят не так уж много, но я-то задумывался, что им позволена малая толика алчности.

Почему этого юного спортсмена из Lehman оскорбила моя любовь к деньгам? Мой компаньон, которому позже посчастливилось поступить на работу в Lehman, мне все объяснил позже. Освоить новейшую ересь было несложно.

Поверить в нее — другое дело. Всякий раз опосля этого, когда вкладывательный банкир спрашивал меня о мотивах, я добросовестно грузил ему правильные ответы: задачки, люди, атмосфера огромных решений. Мне пригодилось несколько лет, чтоб уверить себя в правдоподобии всего этого кажется, я скормил вариант данной нам истории даже супруге замдиректора Salomon Brothers.

То, что средства не основное, естественно, был полный и отъявленный вздор. Но в году, когда я проходил собеседование в службе трудоустройства Принстонского института, правдивость не обязана была мешать началу карьеры. Я старался приглянуться банкирам. При этом меня бесило их ханжеское лицемерие. Я имею в виду: разве кто-либо, не считая людей с Уолл-стрит, мог даже в те невинные времена представиться в разговоре с людьми со стороны, что средства на Уолл-стрит не достаточно что значат?

Собственное негодование давало утешение. А в утешении я сильно нуждался, поэтому что я закончил институт, а работы у меня так и не было. Сменив за последующий год три места работы, я умудрился показать, что банкиры были правы и ни для какой работы я не подходящ.

У меня даже не было колебаний, что я получаю конкретно то, чего же заслуживаю. Мне лишь не нравилось, как это все происходит. Опыт получения отказов в работе на Уолл-стрит открыл мне, похоже, лишь две вещи: вкладывательным банкирам не необходимы ни правдивость, ни мои сервисы нельзя огласить, чтоб меж тем и остальным была какая-нибудь связь. Кандидатам на рабочие места задавали вопросцы и ожидали определенных ответов.

Успешное собеседование старшекурсника с вкладывательным банкиром звучало торжественно, как монастырское песнопение, неудачное — как несчастный вариант. Мой диалог с парочкой из Lehman Brothers был типичен для тыщ схожих диалогов, проходивших меж институтскими старшекурсниками и рекрутерами 10-ка вкладывательных банков, которые в м и в следующие годы прочесывали 10-ки институтов в поисках талантов.

Вообщем, у данной истории счастливый конец. Банк Lehman Brothers в итоге всплыл брюхом наверх. Борьба меж торговцами и отделением корпоративных денег завершилась в году общим крахом. Торговцы одолели, но то, что осталось от царственного дома братцев Леман, стало непригодным для жилища.

Обладатели компании обязаны были, обнажив голову, сдаться на милость собственных конкурентов — Shearson, которые и приобрели их со всеми потрохами. Имя Lehman Brothers было навсегда вычеркнуто из путеводителей по Уолл-стрит. Когда я читал о данной для нас истории в New York Times, меня обхватило удовлетворенное чувство справедливого отмщения — нужно признать, не очень христианская удовлетворенность.

Не могу с уверенностью утверждать, что злая судьба Lehman Brothers была прямым результатом их нежелания признаться, что больше всего на свете им нравились средства. Я до мелких подробностей помню, что переживал и что говорил в 1-ый день моей работы в Salomon Brothers. Мое тело, избалованное и изнеженное годами студенческой жизни, никак не могло пробудиться и все было покрыто мурашками. Мне необходимо было явиться на работу лишь к 7 утра, но я специально встал пораньше, чтоб побродить по Уолл-стрит.

Я никогда до этого там не был и поразился: вправду была река на одном конце улицы и кладбище на другом. Посредине был кусочек старенького Манхэттена: глубочайшее узенькое ущелье, в котором желтоватые такси звучно громыхали по канализационным люкам, рытвинам и пустым жестянкам из-под пива и кока-колы.

Колонны озабоченных парней в серьезных деловых костюмчиках поднимались на улицу со станции метро «Лексингтон-авеню» и целеустремленно вышагивали по разбитым, неровным тротуарам. Для богатых людей они выглядели не слишком-то счастливыми. Мне они показались чрезвычайно суровыми, по последней мере по сопоставлению с моим своим настроением.

Я чувствовал лишь легкое беспокойство и возбуждение, как постоянно перед началом новейшей жизни. Достаточно весело, но я вправду не ощущал, что иду на работу. Быстрее, у меня было настроение человека, готовящегося получить выигрыш в лотерее. Salomon Brothers прислала мне в Лондон уведомление, что мне положили жалованье, обыденное для защитивших диплом магистра делового администрирования — хотя у меня не было этого диплома, — 42 тыщи баксов плюс надбавка в 6 тыщ по истечении первых 6 месяцев.

Мое образование не давало ни мельчайших оснований считать 48 тыщ баксов в год нищенским жалованьем. Британия была тогда достаточно бедной государством, и это дополнительно подчеркивало щедрость Salomon Brothers. Доктор Английской школы экономики, принимавший живое роль в делах студентов, узнав о назначенном мне жалованье, лишь выпучил на меня глаза и как-то гмыкнул.

Это было в два раза больше того, что платили ему. А ему уж было прочно за 40, и он достиг пределов собственной карьеры. Мне же было лишь 20 четыре, и я только начинал собственный жизненный путь. В этом мире нет справедливости, и хвала для тебя, Господи, за это. Пожалуй, стоит разъяснить, откуда брались такие деньжищи, хотя в то время, о котором рассказываю, меня это нимало не волновало.

В году Salomon Brothers была самой прибыльной компанией — в расчете на 1-го служащего. По последней мере, конкретно так мне все это разъясняли время от времени. Мне и в голову не приходило инспектировать, так ли это, поэтому что все казалось максимально естественным. Уолл-стрит бурлила и богатела на очах. А мы были самой богатой компанией данной славной улицы.

Уолл-стрит торгует акциями и облигациями. В конце х, на заре эпохи сверхснисходительной американской денежной политики, Salomon Brothers знала о облигациях больше, чем неважно какая иная компания на Уолл-стрит: как их оценивать, как ими торговать и как продавать.

В году полнота господства Salomon на рынке облигаций нарушалась одним-единственным изъяном — на рынке мусорных облигаций, которыми мы займемся позже, царила иная, во многом чрезвычайно схожая на нас компания Drexel Burnham. Вообщем, в конце х и в начале х годов мусорные облигации составляли настолько жалкую долю рынка, что можно считать господство Salomon Brothers фактически безраздельным.

Другие населявшие Уолл-стрит компании не возражали против такового положения Salomon Brothers, поэтому что торговля облигациями не была ни чрезвычайно прибыльным, ни в особенности престижным занятием. Прибыль давали операции по размещению корпоративных акций. Престижным было знакомство с кучей генеральных директоров. В соц и финансовом плане Salomon занимала скромное место на обочине данной нам блестящей жизни.

Так, по последней мере, мне о этом ведали. Тут тяжело что-либо доказать, поэтому что документов нет, все свидетельства — устные. Но представте хихиканье аудитории, собравшейся в марте года в Уортонской школе бизнеса Пенсильванского института, перед которой выступает Сидни Гомер — ведущий аналитик облигаций из Salomon Brothers, проработавший на Уолл-стрит с середины х до конца х.

А возьмите само отсутствие фактов. В Нью-Йоркской общественной библиотеке книжек о облигациях, и крупная их часть связана с химией [1]. Ежели же они посвящены облигациям и не заполнены страшным количеством скучнейших вычислений и таблиц, то их наименования приблизительно таковы: «Все расслабленно на рынке облигаций» либо «Стратегии для аккуратного инвестора».

Другими словами, это не те книжки, которые могут приковать читателя, от которых начинает колотиться сердечко. Люди, чувствующие себя значительными, склонны оставлять на бумаге след собственной жизни в форме воспоминаний и жизненных анекдотов. Так вот, ежели люди с рынка акций пишут и публикуют воспоминания десятками, то люди рынка облигаций хранят упорное молчание.

Для антрополога работающие с облигациями представляют собой точно такую же делему, как и не понимающие букв племена из дебрей Амазонки. Одной из обстоятельств этого является следующее: посреди профессионалов по облигациям фактически нет образованных людей, что опять-таки говорит о том, как немодным было это занятие. В году провели перепись образовательного уровня служащих Salomon Brothers, которая выявила, что из 28 совладельцев компании 13 не посещали институт, а один не закончил даже восьмилетки.

В этом обществе Джон Гутфренд был явным интеллектуалом: его, правда, не приняли в Гарвард, но он все-же закончил Оберлинский институт наград за заслуги в учебе не получал. Самый большой миф о торговцах облигациями, свидетельствующий о полном недопонимании обстоятельств процветания Уолл-стрит в х годах, гласит, что они безумно рисковали и поэтому много зарабатывали.

Таковых было чрезвычайно незначительно. Некий риск в торговле неизбежен. Но большая часть торговцев просто живут на комиссионные. Источники их богатства превосходно обрисовал Курт Воннегут рассказавший на самом деле о юристах :. Есть магический миг, когда один человек уже практически выпустил сокровище из рук, а иной, которому оно обязано достаться, еще не взял его в свои собственные.

Бдительный и проворный юрист [читай — торговец облигациями] сможет завладеть сиим мигом; долю магической микросекунды он подержит сокровище в собственных руках, и крошечная его частица перейдет к нему. Другими словами, Salomon достается крошечная часть от каждой денежной сделки. И эти крохи скапливаются.

Торговец Salomon сплавляет миллионный пакет новейшего выпуска облигаций компании IBM пенсионному фонду Х. При этом маклер той же Salomon, который предоставляет торговцу этот пакет облигаций, берет для себя восьмую процентного пт , либо 62,5 тыщи баксов.

Ежели захотит, может взять и больше. На рынке облигаций, в отличие от рынка акций, не принято публиковать информацию о величине комиссионных. А сейчас начинается потеха. Сейчас маклер знает, у кого лежат облигации IBM и каковой характер их обладателя, и ему не необходимо быть о 2-ух головах, чтоб еще раз привести облигации сокровище в движение.

Он сам может сделать для себя магическую микросекунду. Он может, к примеру, нажать на 1-го из собственных продавцов, уверить страховую компанию Y, что облигации IBM стоят дороже, чем за их заплатил фонд Х. Не имеет значения, правильно это либо нет. Маклер выкупает облигации у Х и реализует их Y, получая еще раз свою восьмую долю процентного пт, а пенсионный фонд счастлив, что за настолько короткое время смог выручить маленькую прибыль.

Такие операции идут в особенности гладко и успешно, ежели ни одна из сторон — не считая, очевидно, посредника — не знает настоящей ценности сокровища. Люди, работающие на торговой площадке, могут не иметь даже законченного среднего образования, но они доктора наук в области людского невежества. На любом рынке, как и при игре в покер, есть собственный дурак. Чуткий инвестор Уоррен Баффетт любит повторять, что хоть какой игрок, не понимающий, кто на рынке дурак, быстрее всего и является тем самым дураком.

Когда в году рынок облигаций очнулся от долгой спячки, почти все инвесторы и даже уолл-стритовские банки не могли разобраться, кто же является дураком в новейшей игре. А вот спецы по облигациям из конторы Salomon это знали отлично, поэтому что всю жизнь сиим занимались. Знать рынок — означает знать беспомощности остальных людей.

А дураком, по их мнению, является тот, кто готов реализовать облигации дешевле, а приобрести их дороже, чем они стоят на самом деле. Облигация стоит ровно столько, сколько за нее готов заплатить человек, способный ее правильно оценить. А компания Salomon, необходимо огласить, как раз и умела правильно оценивать облигации.

Но все это не разъясняет в особенности высшую прибыльность Salomon в х годах. Извлечение прибыли на Уоллстрит чуть-чуть похоже на выедание фарша из индюшки. Поначалу кто-то мощный и власть имеющий должен индюшку нафаршировать. А в е годы индюшка была нафарширована обильнее, чем когда-либо до этого.

И до этого чем остальные компании узнали, что ужин уже на столе, Salomon Brothers благодаря собственному опыту успела взять добавку — и вторую порцию, и третью. Посреди благодетелей, активно фаршировавших праздничную индюшку, считалась и Федеральная резервная система ФРС , что было достаточно пикантно, поэтому что в е годы никто не критиковал эксцессы Уолл-стрит больше, чем председатель ФРС Пол Волкер. Шестого октября года на субботней пресс-конференции Волкер объявил, что отныне валютное предложение не будет колебаться в такт с деловым циклом.

Темп валютного предложения будет неизменным, а плавающей сделают ставку процента. Думаю, конкретно это событие можно считать началом золотой эпохи профессионалов по облигациям. Ежели бы Волкер не пошел на радикальное изменение стиля валютной политики, мир недосчитался бы множества торговцев облигациями и данной нам книжки воспоминаний. Изменение направления валютной политики означало, что колебания процентных ставок будут сильными и резкими. Цены на облигации меняются обратно пропорционально ставке процента.

Ежели допустить скачки процентных ставок, то и цены облигаций будут изменяться скачками — быстро и в широких пределах. До выступления Волкера облигации были консервативным инвентарем. Инвесторы вкладывали средства в облигации, когда не желали рисковать на рынке акций. Выступление Волкера сделало облигации спекулятивным инвентарем, который инвесторы употребляли сейчас не для сохранения, а для сотворения богатств.

За одну ночь рынок облигаций перевоплотился из тихой заводи в бурное казино. В ответ на это изменение начался стремительный рост конторы Salomon. Для управления новенькими оборотами стали набирать новейших людей с исходным жалованьем в 48 штук зеленоватых. Стоило Волкеру высвободить процентные ставки, к фаршированию индюшки приступила 2-ая рука — южноамериканские заемщики. В е годы власти штатов и федеральные , компании и потребители брали кредитов больше, чем когда-либо до этого, а поэтому и размер облигаций быстро рос можно огласить иначе: в этот период инвесторы ссужали средства охотнее, чем ранее.

В году совокупная задолженность 3-х этих групп была равна млрд баксов, и значительную часть долга составляли не облигации, а кредиты коммерческих банков. В году задолженность 3-х групп составила 7 триллионов. И что еще важнее, благодаря усилиям таковых денежных бизнесменов, как Salomon, и шаткости коммерческих банков существенно крупная толика долга имела форму облигационных займов.

Он изобразил соответствующую для него искусственную усмешку и сказал: — Ты сошел с разума. Нет, помыслил Мериуэзер, все чрезвычайно, чрезвычайно отлично. Семилетний школьник из Миннесоты, март г. Она отрадно завопила: — Эй, царица, у вас очаровательные собачки! Так я и сделал. Я позвонил ему, еще раз представился и произнес: — Я желаю для вас огласить, что принимаю приглашение.

Я совершенно не был уверен, что сумею выстоять даже против 1-го, а уж против двоих… Отличные анонсы. Мне кажется, что-то вроде пятисот млрд баксов. Сэмюэл Джонсон Я до мелких подробностей помню, что переживал и что говорил в 1-ый день моей работы в Salomon Brothers. Источники их богатства превосходно обрисовал Курт Воннегут рассказавший на самом деле о юристах : Есть магический миг, когда один человек уже практически выпустил сокровище из рук, а иной, которому оно обязано достаться, еще не взял его в свои собственные.

Продолжить чтение книжки. Зарегистрироваться Запросить новейший пароль. Начало Попытка возврата Метро Профессия: колдунья Эра мёртвых. Прорыв Атлант расправил плечи.

Читать онлайн покер лжецов как считается коэффициент ставок на футбол

СОННИК ИГРАТЬ В КАРТЫ ВО СНЕ

Заказы в интернет-магазине принимаются круглые день, обработка заказов осуществляется с 10:30. 19:30 с пн обработка заказов осуществляется с 10:30.

Olga Akhmeeva. Мерзкий перевод, сравнивая с оригиналом… абсолютная не понятные разъяснения проф определений. Книжка чрезвычайно не чувственная и кислая Viktor Chertov. Хорошая книжка, показывающая отношения меж проф брокерскими конторами и клиентами. Посвящена «Always be closing» принципу. Содержит верный подход к тех анализу.

Содержит примеры правильной логики, в рассуждениях Александра относительно землетрясения в Стране восходящего солнца и Чернобыля. Трейдерам must read. Андрей Васильев. Чрезвычайно познавательно! Создатель тщательно обрисовывает историю происхождения ипотечных и мусорных облигаций, принцип деяния, а позже уже перебегает к видам махинаций с ними.

Андрей Крюков. Читать книжку, естественно же любопытно. С одной стороны создатель участник событий, написал историю собственного прихода в этот мир с улицы. С иной же — ощущается поверхностность анализа событий. И все по той же причине. Из-за того, что создатель случайный человек в биржевых тропических зарослях. Но книжка стоит того, чтоб на нее потратиться.

Ещё 5 отзывов. Остальные книжки автора:. Как из развитой страны перевоплотиться в страну третьего мира. Летать либо бояться. Отмененный проект. Книжки Забугорная деловая литература Майкл Льюис. Поделиться отзывом на книжку. Скопировать ссылку. Читай где угодно и на чем угодно. Как слушать читать электронную книжку на телефоне, планшете. Доступно для чтения. Установить приложение. Откройте « » и найдите приложение ЛитРес «Читай!

Установите бесплатное приложение «Читай! Войдите под собственной учетной записью Литрес либо Зарегайтесь либо войдите под аккаунтом социальной сети Позабытый пароль можно вернуть. В главном меню в «Мои книги» находятся ваши книжки для чтения. Вы сможете читать купленные книжки и в остальных приложениях-читалках. Скачайте с веб-сайта ЛитРес файл купленной книжки в формате, поддерживаемом вашим приложением. Загрузите этот файл в свое устройство и откройте его в приложении.

Форматы - Для устройств. Для компов. Отыскать Пожалуйста, введите три либо наиболее знака. Новинки Бестселлеры О компании. Контакты Служба поддержки Общественная оферта. Мы используем куки-файлы , чтоб вы могли скорее и удобнее воспользоваться веб-сайтом. Подробнее OK. Купите 3 книжки сразу и выберите четвёртую в подарок! Условия акции. Чтоб пользоваться акцией, добавьте 3 книжки в корзину:. Не демонстрировать это сообщение. Либо, как говорят о одном неудачливом соискателе, пока не запустите в окно стулом.

Иной метод вывести соискателя из себя — мертвое молчание. Вы входите в кабинет, где назначено собеседование. Человек посиживает в кресле и молчит. Вы здороваетесь, а он молча таращит на вас глаза. Вы говорите, что желаете у их работать и пришли для собеседования. Он по-прежнему вас рассматривает. Вы отпускаете дурацкую шуточку.

Он, все так же молча, качает головой. Вы уже как на иголках, а он молча берет газету либо, еще ужаснее, вашу анкету и начинает читать. Это он инспектирует вашу способность управлять поведением собеседника. Некие считали, что как раз в данной ситуации допустимо запустить стулом в окно. Я желаю быть вкладывательным банкиром. Наилучший вкладывательный банк — это Lehman Brothers. Я желаю быть богатым. В назначенный день и час, нервно потирая вспотевшие руки, я стоял перед кабинетом, где проводили собеседования, и пробовал бросить в голове лишь незапятнанные мысли вроде вышеуказанных полуправда.

Я быстро провел ревизию всего, что имел в собственном распоряжении, как космонавт, готовящийся к выходу в космос. Мои мощные стороны: я чрезвычайно целеустремлен, я умею работать в коллективе, я — собственный человек, что бы это ни значило. Мои недостатки: я очень много работаю и очень быстро на все реагирую и действую. Не всякая организация готова иметь дело с таковыми людьми. Окрестили мою фамилию. Я совершенно не был уверен, что сумею выстоять даже против 1-го, а уж против двоих Отличные анонсы.

Lehman посылала на интервью собственных служащих парами. Мужчина был мне незнаком. Но дама была выпускницей Принстона, древняя приятельница, которую я никак не ждал тут встретить. Может, мне и повезет. Нехорошие анонсы. Пока я входил в кабинет, она мне не улыбнулась и никак не отдала осознать, что выяснила меня.

Позже она произнесла, что это было бы непрофессионально. Мы пожали друг другу руки, и она при этом была приветлива приблизительно как боксер перед боем. Потом она ушла в собственный угол комнаты, как боксер, ожидающий гонга. На ней был голубой костюмчик и что-то вроде галстука, завязанного бантом. Ее напарник, летний юный человек с прямыми широкими плечами, держал в руках мою анкету.

У их на двоих был двухлетний опыт работы в вкладывательном банке. Самым нелепым был выбор людей, которых вкладывательные банки присылали в институт для проведения собеседования. Почти все из их не проработали на Уолл-стрит и года, но непревзойденно усвоили тамошние манеры.

Излюбленным их словом было «профессионально». Проф поведением было посиживать вытянувшись, прочно пожимать руку, говорить верно и агрессивно, время от времени прихлебывая воду со льдом. Моя приятельница и ее напарник являли собой образцовый пример того, как вредоносен профессионализм.

Всего только год на Уолл-стрит — и они претерпели полную метаморфозу. Семью месяцами ранее моя приятельница разгуливала по вузу в джинсах и футболке с похабными надписями и пила очень много пива. Другими словами, была обычной студенткой. Сейчас же она игралась роль следователя и палача в моем ужасе.

Юный человек уселся за серьезный железный стол и начал обстреливать меня вопросцами. Наш разговор, как я помню, протекал так. Верный юный человек. Опишите-ка разницу меж вкладывательными и коммерческими банками. Я делаю первую ошибку, упустив возможность воздать хвалу вкладывательным банкирам и высмеять ничтожность усилий и притязаний коммерческих банкиров. Вкладывательные банкиры обеспечивают размещение ценных бумаг. Ну, вы понимаете, акций и облигаций. А коммерческие банкиры всего только предоставляют ссуды.

Тут сказано, что вы изучали историю искусств. Вас совершенно не интересовала будущая карьера? Я становясь на защиту принстонского факультета истории искусств. Понимаете ли, меня чрезвычайно интересовала история искусств, а тут превосходные доктора.

Так как Принстон все равно не дает проф подготовки, не думаю, что мой выбор специализации важен для карьеры. Какова величина валового государственного продукта США? Мне кажется, что-то вроде пятисот млрд баксов. Верный юный человек кидает многозначительный взор на даму, которую я считал своим другом.

Быстрее, три триллиона. Видите ли, чтоб взять в штат 1-го человека, мы проводим собеседование с сотками претендентов. Вы пытаетесь конкурировать с теми, кто специализировался на экономической теории и знает нашу работу. Почему вы решили находить работу в вкладывательном банке? По-честному, следовало бы признаться, что я не знаю.

Но таковой ответ был недопустим. Справившись с моментальной нерешительностью, вычисляю, что он желал бы, услышать. Что ж, ежели говорить честно, я бы желал стать богатым. Достаточно скверное разъяснение. Для вас придется раз в день работать по многу часов, и необходимо стремиться к чему-то еще, не лишь к деньгам. Нам и в самом деле платят в согласовании с нашим вкладом. Но, огласить по правде, мы предпочитаем не брать на работу людей, которых очень завлекают средства.

Это всё. Это всё? Эти слова до сих пор отдаются у меня в ушах. До этого чем я сообразил, что происходит, я уже снова стоял в коридоре, весь в прохладном поту, и через дверь до меня доносился допрос последующего претендента. Мне никогда в голову не приходило, что служащему вкладывательного банка неприлично заявлять о собственной любви к деньгам. Я-то был уверен, что вкладывательные банкиры делают средства так же, как Форд авто, — ради прибыли.

Аналитикам платят не так уж много, но я-то задумывался, что им позволена малая толика алчности. Почему этого юного спортсмена из Lehman оскорбила моя любовь к деньгам? Мой компаньон, которому позже посчастливилось поступить на работу в Lehman, мне все объяснил позже. Освоить новейшую ересь было несложно.

Поверить в нее — другое дело. Всякий раз опосля этого, когда вкладывательный банкир спрашивал меня о мотивах, я добросовестно грузил ему правильные ответы: задачки, люди, атмосфера огромных решений. Мне пригодилось несколько лет, чтоб уверить себя в правдоподобии всего этого кажется, я скормил вариант данной для нас истории даже супруге замдиректора Salomon Brothers. To, что средства не основное, естественно, был полный и отъявленный вздор. Но в году, когда я проходил собеседование в службе трудоустройства Принстонского института, правдивость не обязана была мешать началу карьеры.

Я старался приглянуться банкирам. При этом меня бесило их ханжеское лицемерие. Я имею в виду, разве кто-либо, не считая людей с Уолл-стрит, мог даже в те невинные времена представиться в разговоре с людьми со стороны, что средства на Уолл-стрит не достаточно что значат? Собственное негодование давало утешение. А в утешении я сильно нуждался, поэтому что я закончил институт, а работы у меня так и не было.

Сменив за последующий год три места работы, я умудрился показать, что банкиры были правы и ни для какой работы я не подходящ. У меня даже не было колебаний, что я получаю конкретно то, чего же заслуживаю. Мне лишь не нравилось, как это все происходит. Опыт получения отказов в работе на Уолл-стрит открыл мне, похоже, лишь две вещи: вкладывательным банкирам не необходимы ни правдивость, ни мои сервисы нельзя огласить, чтоб меж тем и иным была какая-нибудь связь.

Кандидатам на рабочие места задавали вопросцы и ожидали определенных ответов. Успешное собеседование старшекурсника с вкладывательным банкиром звучало торжественно, как монастырское песнопение, неудачное — как несчастный вариант. Мой диалог с парочкой из Lehman Brothers был типичен для тыщ схожих диалогов, проходивших меж институтскими старшекурсниками и рекрутерами 10-ка вкладывательных банков, которые в м и в следующие годы прочесывали 10-ки институтов в поисках талантов.

Вообщем, у данной для нас истории счастливый конец. Банк Lehman Brothers в итоге всплыл брюхом наверх. Борьба меж торговцами и отделением корпоративных денег завершилась в году общим крахом. Торговцы одолели, но то, что осталось от царственного дома братцев Леман, стало непригодным для жилища. Обладатели компании обязаны были, обнажив голову, сдаться на милость собственных конкурентов — Shearson, которые и приобрели их со всеми потрохами. Имя Lehman Brothers было навсегда вычеркнуто из путеводителей по Уолл-стрит.

Когда я читал о данной истории в «New York Times», меня обхватило удовлетворенное чувство справедливого отмщения — нужно признать, не очень христианская удовлетворенность. Не могу с уверенностью утверждать, что злая судьба Lehman Brothers была прямым результатом их нежелания признаться, что больше всего на свете им нравились средства.

Я до мелких подробностей помню, что переживал и что говорил в 1-ый день моей работы у Salomon Brothers. Мое тело, избалованное и изнеженное годами студенческой жизни, никак не могло пробудиться и все было покрыто мурашками. Мне необходимо было явиться на работу лишь к 7 утра, но я специально встал пораньше, чтоб побродить по Уолл-стрит.

Я никогда до этого там не был и поразился: вправду была река на одном конце улицы и кладбище на другом. Посредине был кусочек старенького Манхэттена: глубочайшее узенькое ущелье, в котором желтоватые такси звучно громыхали по канализационным люкам, рытвинам и пустым жестянкам из-под пива и кока-колы.

Колонны озабоченных парней в серьезных деловых костюмчиках поднимались на улицу со станции метро «Лексингтон-авеню» и целеустремленно вышагивали по разбитым, неровным тротуарам. Для богатых людей они выглядели не слишком-то счастливыми. Мне они показались чрезвычайно суровыми, по последней мере по сопоставлению с моим своим настроением. Я ощущал лишь легкое беспокойство и возбуждение, как постоянно перед началом новейшей жизни.

Достаточно весело, но я вправду не ощущал, что иду на работу. Быстрее, у меня было настроение человека, готовящегося получить выигрыш в лотерее. Salomon Brothers прислала мне в Лондон уведомление, что мне положили жалованье, обыденное для защитивших диплом профессионалы делового администрирования — хотя у меня не было этого диплома, — 42 тыщи баксов плюс надбавка в 6 тыщ по истечении первых 6 месяцев. Мое образование не давало ни мельчайших оснований считать 48 тыщ баксов в год нищенским жалованьем.

Британия была тогда достаточно бедной государством, и это дополнительно подчеркивало щедрость Salomon Brothers. Доктор Английской школы экономики, принимавший живое роль в делах студентов, узнав о назначенном мне жалованье, лишь выпучил на меня глаза и как-то гмыкнул. Это было в два раза больше того, что платили ему. А ему уж было прочно за 40, и он достиг пределов собственной карьеры. Мне же было лишь 20 четыре, и я только начинал собственный жизненный путь. В этом мире нет справедливости, и хвала для тебя, Господи, за это.

Пожалуй, стоит разъяснить, откуда брались такие деньжищи, хотя в то время, о котором рассказываю, меня это нимало не волновало. В году Salomon Brothers была самой прибыльной компанией — в расчете на 1-го служащего.

По последней мере конкретно так мне все это разъясняли время от времени. Мне и в голову не приходило инспектировать, так ли это, поэтому что все казалось максимально естественным. Уолл-стрит бурлила и богатела на очах. А мы были самой богатой компанией данной для нас славной улицы. Уолл-стрит торгует акциями и облигациями. В конце х, на заре эпохи сверхснисходительной американской денежной политики, Salomon Brothers знала о облигациях наиболее, чем неважно какая иная компания на Уолл-стрит: как их оценивать, как ими торговать и как продавать.

В году полнота господства Salomon на рынке облигаций нарушались одним-единственным изъяном — на рынке мусорных облигаций, которыми мы займемся позже, царила иная, во многом чрезвычайно схожая на нас компания Drexel Burnham. Вообщем, в конце х и в начале х годов мусорные облигации составляли настолько жалкую долю рынка, что можно считать господство Salomon Brothers фактически безраздельным. Другие населявшие Уолл-стрит компании не возражали против такового положения Salomon Brothers, поэтому что торговля облигациями не была ни чрезвычайно прибыльным, ни в особенности престижным занятием.

Прибыль давали операции по размещению корпоративных акций. Престижным было знакомство с кучей генеральных директоров. В соц и финансовом плане Salomon занимала скромное место на обочине данной для нас блестящей жизни. Так по последней мере мне о этом ведали. Тут тяжело что-либо доказать, поэтому что документов нет, все свидетельства — устные. Но представте хихиканье аудитории, собравшейся в марте года в Уортонской школе бизнеса Пенсильванского института, перед которой выступает Сидни Гомер — ведущий аналитик облигаций из Salomon Brothers, проработавший на Уолл-стрит с середины х до конца х.

А возьмите само отсутствие фактов. В Нью-йоркской общественной библиотеке книжек о облигациях, и крупная их часть связана с химией [В британском языке bond — это «обязательство, облигация», но также и «соединение, связь». Ежели же они посвящены облигациям и не заполнены страшным количеством скучнейших вычислений и таблиц, то их наименования приблизительно таковы: Все расслабленно на рынке облигаций, либо Стратегии для аккуратного инвестора.

Другими словами, это не те книжки, которые могут приковать читателя к столу, от которых начинает колотиться сердечко. Люди, чувствующие себя значительными, склонны оставлять на бумаге след собственной жизни в форме воспоминаний и жизненных анекдотов. Так вот, ежели люди с рынка акций пишут и публикуют воспоминания десятками, то люди рынка облигаций хранят упорное молчание.

Для антрополога работающие с облигациями представляют собой ровно такую же делему, как и не понимающие букв племена из дебрей Амазонки. Одной из обстоятельств этого является то, что посреди профессионалов по облигациям фактически нет образованных людей, что опять-таки говорит о том, как немодным было это занятие. В году провели перепись образовательного уровня служащих Salomon Brothers, которая выявила, что из 28 совладельцев конторы 13 не посещали институт, а один не закончил даже восьмилетки.

В этом обществе Джон Гутфренд был явным интеллектуалом: его, правда, не приняли в Гарвард, но он все-же закончил Оберлинский институт наград за заслуги в учебе не получал. Самый большой миф о торговцах облигациями, свидетельствующий о полном недопонимании обстоятельств процветания Уолл-стрит в х годах, гласит, что они безумно рисковали и поэтому много зарабатывали.

Таковых было чрезвычайно мало. Некий риск в торговле неизбежен. Но большая часть торговцев просто живут на комиссионные. Источники их богатства превосходно обрисовал Курт Воннегут рассказавший на самом деле о юристах :. Есть магический миг, когда один человек уже практически выпустил сокровище из рук, а иной, которому оно обязано достаться, еще не взял его в свои собственные. Бдительный и проворный юрист [читай — торговец облигациями] сможет завладеть сиим мигом; долю магической микросекунды он подержит сокровище в собственных руках, и крошечная его частица перейдет к нему.

Другими словами, Salomon достается крошечная часть от каждой денежной сделки. И эти крохи скапливаются. Торговец Salomon сплавляет миллионный пакет новейшего выпуска облигаций компании IBM пенсионному фонду X. При этом маклер той же Salomon, который предоставляет торговцу этот пакет облигаций, берет для себя восьмую процентного пт , либо 62,5 тыщи баксов.

Ежели захотит, может взять и больше. На рынке облигаций, в отличие от рынка акций, не принято публиковать информацию о величине комиссионных. А сейчас начинается потеха. Сейчас маклер знает, у кого лежат облигации IBM и каковой характер их обладателя, и ему не необходимо быть о 2-ух головах, чтоб еще раз привести облигации сокровище в движение. Он сам может сделать для себя магическую микросекунду.

Он может, к примеру, нажать на 1-го из собственных продавцов, чтоб тот уверил страховую компанию Y, что облигации IBM стоят дороже, чем за их заплатил фонд X. Не имеет значения, правильно это либо нет. Маклер выкупает облигации у Х и реализует их Y, получая еще раз свою восьмую долю процентного пт, а пенсионный фонд счастлив, что за настолько короткое время смог выручить маленькую прибыль.

Такие операции идут в особенности гладко и успешно, ежели ни одна из сторон, не считая, очевидно, посредника, не знает настоящей ценности сокровища. Люди, работающие на торговой площадке, могут не иметь даже законченного среднего образования, но они доктора наук в области людского невежества. На любом рынке, как и при игре в покер, есть собственный дурак. Чуткий инвестор Уоррен Баффетт любит повторять, что хоть какой игрок, не понимающий, кто на рынке дурак, быстрее всего, и является тем самым дураком.

Когда в году рынок облигаций очнулся от долгой спячки, почти все инвесторы и даже уолл-стритовские банки не могли разобраться, кто же является дураком в новейшей игре. А вот спецы по облигациям из конторы Salomon это знали отлично, поэтому что всю жизнь сиим занимались. Знать рынок — означает знать беспомощности остальных людей.

А дураком, по их мнению, является тот, кто готов реализовать облигации дешевле, а приобрести их дороже, чем они стоят на самом деле. Облигация стоит ровно столько, сколько за нее готов заплатить человек, способный ее правильно оценить.

А компания Salomon, необходимо огласить, как раз и умела правильно оценивать облигации. Но все это не разъясняет в особенности высшую прибыльность Salomon в х годах. Извлечение прибыли на Уолл-стрит чуть-чуть похоже на выедание фарша из индюшки. Поначалу кто-то, мощный и власть имеющий, должен индюшку нафаршировать. А в е годы индюшка была нафарширована обильнее, чем когда-либо до этого.

И до этого, чем остальные компании узнали, что ужин уже на столе, Salomon Brothers благодаря собственному опыту успела взять добавку — и вторую порцию, и третью. Посреди благодетелей, активно фаршировавших праздничную индюшку, считалась и Федеральная резервная система, что было достаточно пикантно, поэтому что в е годы никто не критиковал эксцессы Уолл-стрит больше, чем председатель ФРС Пол Волкер. Темп валютного предложения будет неизменным, а плавающей сделают ставку процента. Думаю, конкретно это событие можно считать началом золотой эпохи профессионалов по облигациям.

Ежели бы Волкер не пошел на радикальное изменение стиля валютной политики, мир недосчитался бы множества торговцев облигациями и данной книжки воспоминаний. Изменение направления валютной политики означало, что колебания процентных ставок будут сильными и резкими. Цены на облигации меняются обратно пропорционально ставке процента.

Ежели допустить скачки процентных ставок, то и цены облигаций будут изменяться скачками — быстро и в широких пределах. До выступления Волкера облигации были консервативным инвентарем. Инвесторы вкладывали средства в облигации, когда не желали рисковать на рынке акций. Выступление Волкера сделало облигации спекулятивным инвентарем, который инвесторы употребляли сейчас не для сохранения, а для сотворения богатств.

За одну ночь рынок облигаций перевоплотился из тихой заводи в бурное казино. В ответ на это изменение начался стремительный рост компании Salomon. Для управления новенькими оборотами стали набирать новейших людей с исходным жалованьем в 48 штук зеленоватых. Стоило Волкеру высвободить процентные ставки, к фаршированию индюшки приступила 2-ая рука — южноамериканские заемщики. В е годы власти штатов и федеральные , компании и потребители брали кредитов больше, чем когда-либо до этого, а поэтому и размер облигаций быстро рос можно огласить иначе: в этот период инвесторы ссужали средства охотнее, чем ранее.

В году совокупная задолженность 3-х этих групп была равна млрд баксов, и значительную часть долга составляли не облигации, а кредиты коммерческих банков. В году задолженность 3-х групп составила 7 триллионов. И что еще важнее, благодаря усилиям таковых денежных бизнесменов, как Salomon, и шаткости коммерческих банков существенно крупная толика долга имела форму облигационных займов. Так что не много того, что цены облигаций стали намного изменчивее, но и чрезвычайно возросло число облигационных выпусков, которыми можно было торговать.

Маклеры Salomon Brothers не стали ни умнее, ни разворотливее. Но частота и размер сделок сильно возросли. Ежели до этого через руки торговца раз в неделю проходили облигации на сумму 5 миллионов баксов, то сейчас — по миллионов баксов раз в день. Все начали богатеть — и компания, и ее маклеры. И по каким-то своим суждениям они решили вложить часть новейшего богатства в покупку людей вроде меня. Учебные классы компании располагались на м этаже их строения на юго-восточной оконечности Манхэттена.

Сюда я и пришел, чтоб в конце концов начать свою карьеру. На 1-ый взор мои перспективы выглядели бледно. Мои сотоварищи по учебе, казалось, обретались тут уже долгие часы. На самом деле, чтоб обогнать других, почти все занимались уже по нескольку недель. Когда я поднялся, они стояли группами и болтали в коридорах и в фойе за классной комнатой. Все друг друга знали. Клики уже сложились. Фаворитные места были разобраны.

На новичков смотрели подозрительно. Уже составилось общее мировоззрение о том, кто «хорош», в смысле сотворен специально для торговой площадки Salomon, а кто обречен на поражение. Группа парней стояла кружком в углу фойе, играя во что-то, что оказалось потом покером лжецов. Они смеялись, чертыхались, косясь на других, — в общем, вели себя по-свойски.

Они носили ремни. Думаю, что я отказался от надежды сходу ощутить себя в Salomon как дома, когда увидел эти ремни. Я пользовался возможностью показаться в новых ярко-красных подтяжках, увенчанных большими золотыми знаками бакса. Я задумывался, что должен быть одет как реальный вкладывательный банкир. Позже от симпатизирующего мне сотоварища по учебе я получил небольшой совет. Помню также, что, когда в это 1-ое утро я вошел в фойе, дама, занимавшаяся на этих курсах, громко орала в телефонную трубку.

Видимо, было плохо слышно. В знойный июльский день эта низкая толстая дама была одета в костюм-тройку из бежевого твида, увенчанный несоразмерно огромным белоснежным нашейным бантом. Я, пожалуй, и не направил бы внимания на ее костюмчик, ежели бы она сама о этом не позаботилась. Прикрыв микрофон рукою, она уверяла группу обступивших ее женщин: «Смотрите, я могу сделать 6 полных костюмов всего за баксов. Это — качество. И это — отменная стоимость. Дешевле вы нигде не найдете».

Это разъясняло все. Она вырядилась в жару в твидовый костюмчик лишь поэтому, что сама торговала твидом. Она верно сообразила, что учебный класс — это тоже ведь рынок: у людей есть средства, чтоб растрачивать, глаза, чтоб прельститься, и место в шкафу для представительского костюмчика. Она уверила каких-либо азиатов снабдить ее зимними вещами в достаточном количестве. Заметив, что я ее разглядываю, дама сказала, что со временем сумеет «обслуживать и мужчин».

Это была не фривольная шуточка, а честное коммерческое предложение. Так что первыми словами, обращенными ко мне сотрудниками по учебе, было предложение кое-что у их приобрести. Фирменное приветствие в стиле Salomon Brothers. Слабенький луч надежды, обещавший, что в Salomon жизнь может быть и иной, протянулся ко мне из самого темного угла фойе. Там на полу лежал, картинно раскинувшись, жирный юный мужчина. Как я сумел осознать, он спал. Рубаха на нем сбилась и задралась, и меж расспахнутыми пуговицами вздымалось огромное белоснежное брюхо.

Обширно открытый рот, казалось, нацелился на кисть винограда. Это был британец. Как я вызнал позже, его готовили для английского отделения конторы и он не очень хлопотал о собственной карьере. Он был опытнее и как-то взрослее большинства остальных учеников и активно сражался с попытками конторы стать для нас заботливой нянькой. В английском Сити он уже занимался два года торговлей акциями и считал всю програмку подготовки нелепой.

Ночами он рыскал по увеселительным заведениям Манхэттена, а деньком отдыхал, поглощая неимоверное количество кофе и отсыпаясь на полу в учебке, где с ним в первый раз и сталкивались большая часть новейших коллег. Наш поток был более бессчетным за всю историю Salomon Brothers, но класс последующего года был уже в два раза больше.

Штат служащих, занимавшихся обучением экспертов как ни смешно, но так мы именовались официально , был впятеро больше, так что ежели нас было , то их — Числа поразительные, ежели учитывать, что всего-то на компанию работали чуток наиболее 3-х тыщ человек. Даже нам, сторонним, казалось, что это безумие, что таковой ускоренный рост со временем изувечит фирму. Это как ежели засыпать почву очень огромным количеством удобрений.

Но по каким-то странноватым причинам управление не делило наших опасений. Смотря в прошедшее, я понимаю, что уже сам факт моего возникновения был признаком начавшегося развала. Куда бы меня ни направляли, все одномоментно распадалось.

И дело не в том, что я был таковым огромным и неудобным, что лишь моего возникновения было достаточно для краха. Но то, что меня — и остальных, таковых же неприкаянных, — вообщем впустили вовнутрь, уже было ранешным сигналом бедствия. Компания теряла собственное лицо. Когда-то это были трезвые и твердые торговцы кониной.

Но сейчас они брали к для себя совсем неподходящих людей. Даже самые практичные и с торговой жилкой — нет, до этого всего конкретно самые здравые и практичные, вроде дамы, продававшей твидовые костюмчики, — никак не планировали предназначить всю свою жизнь фирме Salomon Brothers. А что уж говорить обо мне. Нас ничто не привязывало к компании, не считая средств и странной убежденности, что на данный момент лучше всего заниматься вот сиим — биржей и облигациями.

Не совершенно тот материал, из которого взращивают глубокую и крепкую верность. Всего через три года 75 процентов нашего потока уже покинуло компанию 85 процентов прежних учебных выпусков через три года всё еще работали на фирму. Пытаясь наверстать утраты, компания воспринимала все больше чужаков, и кончилось это крепким нездоровьем, как и постоянно бывает, когда организм не в силах переварить очень огромные объемы неподходящей еды.

Мы сами по для себя являлись финоменом. Нас наняли для работы на рынке, чтобы мы стали умнее и практичнее всех остальных, — словом, чтоб стали реальными маклерами. Спросите хоть какого опытнейшего маклера, и он произнесет, что его фаворитные сделки постоянно шли в нарушение здравого смысла. Деяния неплохого торговца непредсказуемы. А мы, все совместно, были страшенно прогнозируемыми. Даже сам приход на работу в Salomon Brothers был обычным поступком всякого здравого человека, желающего много зарабатывать.

Но ежели уже наше личное поведение было шаблонным, можно ли было ожидать, что на рынке мы станем разламывать шаблоны? В конце концов рынок труда — это до этого всего рынок. Все послеобеденное время лекцию нам читал большой, грузный мужчина, и наша вежливая невнимательность была таковой же, как ежели бы он вообщем не произнес ни слова. В течение 3-х часов он топтался перед классом в узеньком коридорчике, образуемом темной доской, длинноватым учительским столом и кафедрой.

По этому ущелью он, уставившись в пол, а иногда грозно посматривая на нас, расхаживал взад и вперед, как тренер по боковой дорожке. Мы посиживали на скрепленных рядами школьных креслах — 20 два ряда, заполненных белоснежными мужчинами в белоснежных рубахах, и в это цветовое однообразие были вкраплены несколько дам в голубых куртках, двое негров и уплотненная группа японцев. Стенки и пол в этом классе были выкрашены в обычный для учебных заведений Новейшей Великобритании болотно-зеленый цвет, создававший соответственное унылое настроение.

Узенькие длинноватые окна открывали притягивающий вид нью-йоркской гавани со скульптурой Свободы вдалеке, но, чтоб наслаждаться всем сиим, необходимо было занимать место прямо у окна. Все это напоминало быстрее тюрьму, а не современный кабинет. В классной комнате было горячо и душно. Сиденья кресел были обтянуты омерзительно броским зеленоватым пластиком, к которому пропотевшие к концу дня штаны прилипали чуток не намертво.

Одурев от безделья — лектор вызывал у меня лишь легкий социологический энтузиазм — и от быстро заглоченного за ланчем огромного жирного чизбургера, я пребывал в состоянии расслабляющей сонливости. Прошла лишь неделька, до окончания учебных курсов было еще 5 месяцев, а я уже изнемогал. Лектор был ведущим маклером в Salomon Brothers. На столе среди комнаты стоял телефон, по которому начинали звонить, как лишь на рынке облигаций возникала еще одна вспышка безумия.

При ходьбе этот тучный человек прижимал руки к туловищу, чтоб скрыть полумесяцы пропотевшей под мышками рубашки. Быстрее всего. Винить его в этом не приходится. Он делился с нами самым задушевным опытом, а это делает хоть какого лектора максимально открытым и уязвимым. Я принадлежал к меньшинству слушателей, которые находили его скучным. Он умел обходиться с массой. Заднескамеечники слушали его пристально. Все другие были заняты разгадыванием кроссвордов в «New York Times».

Лектор говорил нам о правилах выживания. Тут могут преуспеть лишь те, кто знает, как выживают в лесу. Для вас придется всему обучаться у собственного шефа. Он ключ ко всему. Вот представьте для себя, что я возьму двоих из вас и оставлю прямо среди тропических зарослей, но одному дам управление по выживанию, а другому ничего не дам.

В тропических зарослях происходит много всего скверного. За пределами тропических зарослей есть телек, по которому демонстрируют первенство по баскетболу, и холодильник, набитый пивом Лектор отыскал секрет управления учебной группой года: он захватил сердца и мозги заднескамеечников.

Они чуток не с самого первого дня грозили ввергнуть весь класс в состояние хаоса. Даже относясь к лектору довольно расслабленно, они или спали, или швырялись жеваной бумагой в сидячих на первых рядах. А когда заднескамеечники просто не замечают присутствия лектора, все идет к черту.

Наш лектор с ними совладал. Заслышав барабаны тропических зарослей, наши заднескамеечники очнулись — в их пробудилась любознательность старых кроманьонцев, нашедших в лесу необыкновенное орудие. В первый раз с начала занятий эти дикари посиживали прямо и слушали лекцию.

Нейтрализовав задние ряды, лектор получил полный контроль над аудиторией, поэтому что те, что посиживали впереди, были на автопилоте. Это были те самые люди, которые во всем мире посиживают на лекциях в первых рядах. Лишь эти были самые отборные.

1-ые ряды занимались практически только выпускниками Гарвардской школы бизнеса. Один из их заносил каждого новейшего лектора в организационную диаграмму, напоминавшую формой рождественскую елку, в вершине которой находился Джон Гутфренд, а в низу — все мы. В середине множество малеханьких квадратиков и прямоугольничков составляли собственного рода орнамент. На данной для нас диаграмме он отмечал ранг лектора и его положение в иерархии.

Необычные эти диаграммы представляли собой быстрее упражнение в темной магии, а не в научном менеджменте. Ранг и положение в иерархии не игрались большой роли на торговой площадке. В применении к Salomon Brothers о организационной структуре можно было говорить разве что в шуточку. Имели значение практически только средства. Но 1-ые ряды, в отличие от задних, не могли полностью принять, что вся деятельность конторы сводится к погоне за средствами.

Они цеплялись за свои школьные представления — в конце концов, Salomon Brothers имела отношение к бизнесу, о котором им ведали в институте. Это не означает, что 2-ой юноша никогда не выберется. Но [он тормознул и даже подмигнул аудитории] он о-о-о-очень намучается жаждой, а когда доберется до места, никакого пива для него уже не остается. Это был ударный ход. Заднескамеечники обожали его. Они звонко шлепали друг друга ладонями и выглядели очень тупо, как всякий одетый в костюмчик белоснежный мужчина, который попробует вести себя как незапятнанный и обычный чернокожий.

Они были сразу расслаблены и очень возбуждены. Этого лектора сменял иной, достаточно щуплый мужчина, носивший в нагрудном кармашке пластмассовый пакет с одноразовыми шариковыми ручками, который говорил нам, как от показателя доходности облигаций за полгода перейти к годовой доходности. Заднескамеечники этого не обожали. То, что заднескамеечники вели себя быстрее как игроки в раздевалке опосля футбольного матча, а не как будущие руководители самого прибыльного на Уолл-стрит вкладывательного банка, волновало и озадачивало наблюдательных админов, которые посещали иногда наши занятия.

На то, чтоб набрать людей на задние скамьи, было затрачено столько же времени и сил, сколько на наполнение передних рядов, и на теоретическом уровне весь класс должен был проявлять однообразное внимание и прилежание — как в армии. Занятным в этих нарушениях дисциплины было то, что вспышки дурного поведения появлялись случаем, вне какой-нибудь связи с наружными событиями, так что управлять ситуацией было просто нереально.

К тому же, хотя большая часть выпускников Гарвардской школы бизнеса посиживали впереди, несколько человек предпочли задние ряды. А сходу за ними посиживали выпускники Йельского, Стэнфордского и Пенсильванского институтов.

Посреди заднескамеечников были люди с неплохим драгоценным образованием. Так что говорить о полном отсутствии мозгов не приходится. Почему же эти люди вели себя как дикари? Вообщем, я до сих пор не понимаю и того, почему компания это вытерпела. Управление компании организовало програмку обучения, набрало людей — и отошло в сторону.

Воцарилась анархия, в которой нехороший подавлял неплохого, большой — щуплого, а мощный — умного. В поведении жителей задних скамей была одна общественная черта, хотя сомневаюсь, что ее увидел кто-нибудь еще: они ощущали необходимость избавиться от всех следов неплохого воспитания и образования, которое получили до прихода в Salomon Brothers.

То не было сознательное решение, быстрее — рефлекторное поведение. Они пали жертвами мифа, в особенности популярного в Salomon Brothers: торговец — дикарь, а блестящий торговец — законченный дикарь. Это было далековато не так, чему люди на торговой площадке служили надежным подтверждением.

Вообщем, они могли послужить подтверждением и того, что все так и есть. Каждый сам выбирал, во что ему верить. Была и еще одна причина хулиганства. Жизнь занимающихся на курсах Salomon была похожа на жизнь мальчугана из солидной семьи, которого раз в день избивает соседский драчун.

Человек от этого становится угрюмым и злым. Мне лично чрезвычайно подфартило, но возможность пройти отбор и быть зачисленным на эти курсы составляла Человек преодолевал все препятствия и ощущал, что заслуживает отдыха. Но его не было. Компания ни на миг не оставляла нас в покое. Нас повсевременно теребили и что-то с нами делали, давая осознать, что потом-то все будет отлично. Но все выходило прямо наоборот: система действовала исходя из убеждения, что учащихся следует бить и унижать.

Фаворитов отборочного процесса в классной комнате стравливали меж собой. Короче говоря, за будущие рабочие места состязались худшие из худших. Рабочие места распределялись в конце учебной программы — на темной доске за торговой площадкой. Вопреки тому, что мы ждали сначала, занятость нам никто не гарантировал.

На доске рабочих мест вверху столбцы были выписаны наименования специальностей: городские облигации, корпоративные, правительственные и т. Сверху вниз тянулись наименования отделений фирмы: Атланта, Даллас, Нью-Йорк и т. Мысль о том, что для тебя может в данной нам таблице достаться какое-нибудь гиблое место либо совсем никакого, приводила учащихся в отчаяние.

Человек терял представление о относительных преимуществах различных рабочих позиций. Не появлялось даже мысли о том, как ему подфартило попасть в ряды работников Salomon Brothers; о этом мог мыслить лишь тот, кто остался за бортом. В очах учащихся оставались лишь последние варианты везения и неудачи. Продавать городские облигации в Атланте — это было непереносимое несчастье.

Перспектива торговать закладными в Нью-Йорке была до слез восхитительна. Через пару недель опосля начала занятий менеджеры различных торговых специализаций начали дискуссировать наши относительные плюсы. Но в душе все эти люди были маклерами. Они просто не могли дискуссировать плюсы людей, вещей либо мест без того, чтоб не пустить все это в торговлю. Потому они начали торговать учащимися, как рабами.

В пн можно было созидать, как трое из их пристально разглядывали пухлый голубой скоросшиватель с нашими фото и анкетами. А уже во вторник ты узнавал, что тебя поменяли на 1-го человека из первого ряда плюс кто-либо из последующего учебного потока. Давление нарастало. Кто слышал, как говорили о таком-то? Кто своими руками сгубил свою судьбу? Где еще остались рабочие места? Как и в любом процессе отбора, тут были свои фавориты и проигравшие.

Лишь тут отбор был максимально субъективным. Объективно измерить возможности к торговле нереально, потому не плохое рабочее распределение было частично фортуной, частично подарком судьбы, а частично результатом умения впору подлизаться к принципиальному государю. Так как на судьбу и фортуну повлиять никто не в силах, приходилось обхаживать влиятельных людей. Нужен был покровитель. А для этого не достаточно было свести дружбу с одним из директоров — нужен был один, но влиятельный.

Но тут крылась малая трудность. К чему им была нужна наша дружба? Энтузиазм мог появиться, лишь ежели удавалось внушить директору, что тебя желают все. Тогда ты обретал определенную ценность. Ежели директор уводил популярного студента у остальных шефов, он набирал очки. Потому почти все учащиеся заботились над тем, чтоб сделать иллюзию своей популярности. Тогда все шефы начинали его желать — просто поэтому, что этого желали все.

Начинал работать собственного рода испорченный телефон, что нередко бывает и на рынках. Таковая игра требовала изрядной самоуверенности и надежды на легковерие всех окружающих; конкретно так я и решил делему своей занятости. Спустя несколько недель опосля начала занятий я сдружился с одним типом на торговой площадке, хотя не той специализации, по которой я желал бы работать.

Он настойчиво приглашал меня присоединиться к его направлению. Я сказал соученикам, что меня зазывают, а они поделились новостью со своими приятелями на торговой площадке. Те заинтересовались. Кончилось тем, что человек, у которого я желал работать, услышал, как обо мне молвят, и пригласил на завтрак. Ежели для вас кажется, что это низкая расчетливость и бесчестная хитрость, прикиньте вероятные варианты.

Или я вверяю свою судьбу в руки шефов, а у их, как я понимаю, нет ни капли милосердия по отношению к тем, кто имел тупость им довериться, или я должен довериться хорошему сердечку избранного мною шефа. У меня были приятели, которые испробовали этот путь.

Облюбовав для себя шефа, они кидались к его ногам, как вассал перед своим государем, произнося при этом нечто очень льстивое, типа: «Я ваш верный и смиренный слуга. Наймите меня, о великодушный, и я буду делать все, что вы прикажете». При этом надежда была на встречную благосклонность, приблизительно в таком стиле: «Встань с колен, парень, для тебя нечего страшиться.

Ежели ты будешь верен мне, я защищу тебя от сил зла и безработицы». Время от времени это срабатывало. Но ежели нет, приходилось рассчитываться сполна. Ты преобразовывался в брошенную вещь. В классе в связи с твоим поведением появлялся диспут — допустимо ли в таковой ситуации опускаться до пресмыкательства.

В общем, вся система воспитания тут сводилась к одному — кто даст слабину под давлением, а кто выдержит. Каждый решал за себя, и в итоге овцы отделились от козлищ. Кто с первого занятия поставил на полное послушание и лизоблюдство, избрали места в первых рядах классной комнаты, где и просидели все 5 месяцев занятий стиснув зубы.

Кто ценил свою гордость либо просто предпочитал держаться в стороне, изображали полное безразличие, для что посиживали ближе к задним рядам и швыряли жеваной бумагой в лекторов. Были, естественно, исключения. Некие предпочли избежать крайностей. Двум либо трем удалось с самого начала договориться с шефами, так что они получили право без помощи других выбрать работу. Они держались независимо и непредсказуемо, как свободные меж рабами, и почти все считали их шпионами администрации.

Были заднескамеечники по духу, но обремененные супругами и детками, о которых необходимо было хлопотать. Эти тоже были сами по для себя. Они держались домом от подлипал из брезгливости, а заднескамеечников сторонились из чувства ответственности.

Себя самого я, очевидно, считал исключением. Некие винили меня в принадлежности к переднескамеечникам, поэтому что мне нравилось посиживать рядом с мужчиной из Гарвардской школы и следить, как он чертит свои организационные диаграммы. Мне было интересно, добьется ли он фуррора не достигнул. К тому же я нередко задавал вопросцы. Почти все подозревали, что я таковым образом втираюсь в доверие к лекторам, то есть веду себя как настоящий переднескамеечник.

Это было совсем не так. Но попробуй втолковать это тем, кто избрал для жизни крайний ряд аудитории. Я с грехом пополам искупил свою любознательность, швырнув несколько раз жеваной бумагой в принципиальных лекторов. А когда меня прилюдно выставили из класса за то, что я на виду у всех принялся читать газету, моя репутация в задних рядах резко повысилась. Но своим в их компании я не был никогда. Самым огромным исключением были, видимо, жители страны восходящего солнца.

На японцах рушилась неважно какая попытка классификации нашей аудитории. Их было шестеро, все посиживали в переднем ряду и спали. Головы клонились то взад, то вперед, а иногда прямо ложились на плечо. Так что было бы тяжело доказать, что это они так внимают, прикрыв глаза, как принято у японских дельцов. Самым милосердным разъяснением данной редкостной апатии было бы предположение, что они ни слова не знали по-английски. Но так как они никогда не общались с сторонними, нельзя было с уверенностью судить о их знании языка либо мотивах поведения.

Их старшего звали Йоши. Каждый день днем и в начале послеобеденных занятий задние ряды держали пари, через сколько минут Йоши уснет. Им нравилось мыслить, что в его поведении есть сознательный вызов. Йоши был их героем. Всякий раз как он, заснув, клонился вперед, сзаду раздавался возглас одобрения, не лишь относившийся к выигранным деньгам, но и выражавший уважение к тому, кто имеет мужество открыто спать в переднем ряду.

Жители страны восходящего солнца были защищенным видом, и думаю, что они знали о этом. Благодаря положительному сальдо наружной торговли их страна скопила невероятную кучу баксов. Ежели бы удалось перегнать эти баксы из Токио назад — в облигации Правительства США и остальные ценные бумаги, можно было бы заработать массу средств. Компания Salomon пробовала расширить операции собственного отделения в Токио, для что необходимо было привлечь к делу знающих местных обитателей.

Но здесь-то и крылась западня. Жители страны восходящего солнца предпочитают всю свою жизнь работать на одну японскую компанию, и те, которые поумнее, традиционно ни за что не соблазнятся работой на южноамериканскую фирму. Присоединяясь к Salomon Brothers, они меняли суши и гарантированную пожизненную занятость на чизбургеры и препядствия американских профессионалов, а это не достаточно кого могло привлечь.

Те редкие жители страны восходящего солнца, которых Salomon удавалось двинуть с места, ценились на вес золота, и относились к ним бережно, как к приобретенному в наследство китайскому фарфору. Выступавшие перед нами маклеры дозволяли для себя разве что намеки на свое неодобрение в адресок японцев.

К тому же в Salomon Brothers, максимально флегмантичной ко всем разновидностям чужеземных культур, были странноватым образом убеждены, что жители страны восходящего солнца — остальные. И нельзя огласить, чтоб отчетливо соображали, чем таковым они могут различаться. У их могли быть вдавленные носы и при встрече они бы приветствовали друг друга по-масонски — и все сочли бы это обычным.

Но в конечном счете жители страны восходящего солнца оказались всего только умеренной аномалией. Тон в классе задавала задняя скамья, действовавшая как единое, неделимое и неописуемо шумное целое. Эти люди постоянно — ради чувства сохранности и удобства — передвигались гурьбой: в класс для занятий днем и опосля ланча, и на торговый этаж в конце занятий, а поздним вечерком в клуб, и наутро снова в класс.

Их объединяли симпатии и антипатии. Возлюбленных собственных лекторов они приветствовали стоя, бурно размахивая руками в далеком конце класса. На данный момент они от всего сердца восторженно салютовали человеку, стоявшему у классной доски. Он запнулся, как ежели бы вдруг утерял мысль, что было ему несвойственно.

Было ли это вправду необходимо? Он так успешно попал в яблочко со своим рассказом о том, чего же больше всего хотелось услышать хулиганам: быть победителем в Salomon — это то же самое, что быть основным самцом в тропических зарослях. Сейчас он решил им отомстить и сказал хулиганам то, чего же они знать не хотели: в тропических зарослях их природные таланты не стоят ни гроша.

Я обернулся, ожидая узреть град комков из жеваной бумаги. Никакой реакции. Лектор совершенно избрал момент для откровенного признания. Головы заднескамеечников кивнули в символ согласия. Похоже, они решили, что это замечание относится к тем, кто посиживал впереди. В любом случае тут лектор был не прав. На торговом этаже жизнь неудачника коротка — всего пару месяцев. Длительность жизни тех, кто торгует облигациями, как у собак: год на торговом этаже идет за семь в хоть какой иной компании.

В конце первого года работы маклер уже фигура. Кого интересуют должности? Вся красота торговой площадки в том, что там ничего не значат ни стаж, ни должность. При первом же возникновении на торговом этаже новенькому служащему вручают два телефона, которые практически одномоментно начинают звонить. Ежели он сможет из этих телефонов извлекать миллионы баксов, то станет самым уважаемым существом на земле — огромным хоботом.

Опосля реализации приличного пакета облигаций, принесшего в кассу несколько сот тыщ баксов, менеджер громогласно хвалил за достижения: «Эй ты, большой хобот, так держать! Никто и ничто в тропических зарослях не в силах встать на пути огромного хобота. Данной для нас чести мы все домогались. Может быть, у остальных в воображении появлялись остальные рисунки, не как у меня, но имя не так принципиально тут, как амбиции, а все мы желали 1-го и того же.

Естественно, никто не дозволил бы для себя заявить вслух: «Когда я попаду на торговую площадку, то стану огромным хоботом». Но каждый этого желал, даже дамы. Толстожопый хобот. Господи Исусе, даже люди с передней скамьи начинали грезить о этом, когда им разъясняли, что это означает. Их неувязкой, с точки зрения заднескамеечников, было то, что они не знали, как тут себя вести. Реальный большой хобот под давлением держался намного приличнее, чем эти, с первого ряда.

В первом ряду обычная ситуация поднялась рука. На этот раз женская. Она посиживала чрезвычайно прямо, точно напротив лектора. А он как раз набрал обороты. Задний ряд уже был готов вскочить, чтоб поприветствовать его размахиванием рук.

Читать онлайн покер лжецов лучшие казино в букмекерская контора

Покер лжецов Глава 1(предисловие) Майкл Льюис

Согласен автором, что такое система ставка в букмекерской конторе весьма

Следующая статья покер онлайн 888 на русском бесплатно

Другие материалы по теме

  • Games poker casino online games
  • Видео чат рулетка по всему миру онлайн
  • Рассчитать годовые процентные ставки онлайн
  • Лучшие игровые автоматы бесплатно
  • Играть в 1000 картами онлайн бесплатно без регистрации
  • Комментариев: 0 на “Читать онлайн покер лжецов

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *